Мне цыганка нагадала счастье —
Пёстрой шалью, золотом колец.
Говорила: «Минет день ненастья,
Будет встреча, звонкий бубенец».

Я смеялся: «Где ты, ворожейка,
Видишь свет в запутанной судьбе?»
А она тянула: «Не жалей-ка,
Я всю правду выложу тебе».

Нагадала дом, где пахнет мятой,
Смех ребёнка, верную ладонь.
Мол, уйдут долги и виноватый
Взгляд того, кто разводил огонь.

Я забыл о том гаданье пёстром,
Жил, как жил — сквозь суету и дым.
Только вдруг под светлым перекрёстком
Стало всё негаданно моим...

Вспомнил взгляд её лукаво-томный,
И монист блестящих перезвон.
Видно, Бог дает нам счастье скромно,
Тем, кто в сердце носит этот сон.

Он молчит, когда нужно слово,
Она ждёт, когда смысла нет.
Две души вместе, рядом снова,
И над ними не включен свет.

Он приходит всегда не в тему,
Она чай заварила им.
Словно время рисует схему,
Где всегда и во всём экстрим.

Она прячет улыбку в шарфе,
Он не видит — глядит на снег.
И стоят они в старом парке,
Как потерянный этот век.

Он приносит в ладонях иней,
Она греет дыханьем их.
То ли просто им быть — наивно,
Где не может быть их самих.

Она любит дожди косые,
Он укрыться спешит в подъезд.
И у них, как у всей России,
Вместо «завтра» — тяжёлый крест.

А потом — тишина густая,
Кто-то первый убрал ладонь.
Он не знает. Она не знает.
Что-то вышло. Погас огонь.

Только, знаешь, сквозь сны и стены,
Через время, шумиху встреч —
Он всё помнит её колени,
Ей всё слышится его речь.

Вот и вся простота, до дрожи:
Был он, рядом она была.
А могли быть — всего дороже,
Да судьба не туда вела...

Я буду тебе сниться без отсрочек,
Когда за окнами стихает шум дневной.
Приду неслышно, тихо, между строчек,
Коснусь ресниц едва заметною волной.

И пусть ты скажешь: «Это было сном», —
Я не уйду. Я буду тем окном,
В которое не светят фонари,
А только месяц — главный до зари.

Ты не ищи меня в толпе случайной,
Не жди на улице под мглистым фонарём.
Я стану той невыученной тайной,
Что бродит эхом в разуме твоём.

И утром, с первым кофе и газетой,
Ты вдруг поймёшь, куда исчез покой.
Мы будем жить в пространстве этом,
Где сон становится самой судьбой.

А вечером, когда мечты согреты,
И город ляжет в облачный карман,
Я вновь приду — ни звука, ни приметы, —
Остаться. Чтоб всё было не обман.

И пусть ты скажешь: «Это было сном», —
Я не уйду. Я буду тем окном,
В которое не светят фонари,
А только месяц — главный до зари.

Бывает, смотришь в потолок,
Молчит остывший чай.
И чей-то призрачный звонок
Напомнит невзначай:
А мало ли? А мало ли?
Среди снегов и скал
Мы что-то главное вдали
Искали — кто искал.

А мало ли, какой трамвай
Увёз тебя во тьму?
А мало ли, какой трамвай
Привёз бы нас к тому,
Чего мы ждали столько лет,
Зажмурившись в пыли?
И верен был простой ответ,
Но мы не сберегли.

А мало ли, что скажет друг,
Когда гроза пройдёт?
А мало ли, какой недуг
Нас за руку возьмёт?
А мало ли в календаре
Нерадостных примет?
Мы живы, в общем, на заре,
Где слёз и мыслей нет.

Но если б знать наверняка,
Где правда, а где ложь,
Мы, кроме этого глотка,
Не выпили бы дрожь.
А так — живём. А мало ли
Ещё придёт к утру?
Скажи мне главное — смогли ль
Мы быть с собой в миру?

А впрочем, что там говорить —
Песок сквозь пальцы вниз.
И надо просто жизнь любить,
Не падай, соберись.
Ведь мало ли — растает дым,
Утихнет суета.
Останется таким родным
Живая теплота.

Стоит стеной Сибирь седая,
В смолистых мачтовых стволах.
Тропа, во мхах едва видна, я
Бреду, забыв про страх.

Здесь лесовик в глухой чащобе
Плетёт коренья в час ночной,
И филин, верный древней злобе,
Хохочет за спиной.

Болотник в ночь, в болотной тине
Прядёт кудель из лунных струй,
И в паутине, как в витрине,
Застыл лесной июль.

Коряги щурятся глазницами,
Скрипят протяжно под луной.
И ель над старыми гробницами,
Следит за тишиной.

Но я иду, ветвей не тронув,
Где бурелом, как зверь, залёг.
Здесь даже эхо с диким стоном
Пасёт тенЕй поток.

Храни, Сибирь, свои секреты
В кедровой хвойной полумгле —
Здесь оживают все приметы
На колдовской земле.

Она проснулась в тишине,
Где только капель перестук.
Будильник спал на старом дне
Среди забытых ею мук.
Разбился в спешке в выходной,
Когда спешила от тоски.
Теперь ей нужен был покой
И теплота чужой руки.

Она хотела в парк, к реке,
Услышать уток сонный крик.
Но телефон держал в руке
Привычек тягостный язык.
Ей говорили: «Ты должна
Сиять, стремиться, успевать».
А ей хотелось допоздна
Смотреть на звёзды и молчать.

И бой был, тихий, но внутри,
Меж «надо» и простым «хочу».
Она шепнула: «Посмотри»,
Себе, пространству и лучу.
Забыла ленту, вышла в дверь,
Сбежала вниз, не на этаж,
Туда, где листьями апрель
Вступил в свой первый эпатаж.

На мокрой лавке, на краю,
Где отражался небосвод,
Она историю свою
Писала задом наперед.
Простой сюжет — родиться вновь,
Без оглашений и без дат.
Почувствовать живую кровь,
Весенний воздух, майский сад.

Тайком подумала о Нём,
Вдохнув свободу, не угар.
И утро пахло новым днём,
И свеж был, тёплый тротуар.
И мокрый пес махнул хвостом,
Задев забытое нутро.
И стало важным, вдруг пешком
Пройтись, не ездить на метро.

История не в мире лжи,
Где лоск наводят на беду,
А в том, что можно просто жить,
Смотря на первую звезду.
Не подвиг, нет, и не успех,
Лишь миг, где ты нашёл ответ:
Ты — человек, смог без помех
Смотреть на первый свой рассвет.

Я был не плотью — горстью пепла в поле,
Где колос ржавый кланялся ветрам.
Земля гудела, как хмельной в неволе,
И крошево месила пополам
С железом, с глиной, с маминым платочком,
С молитвой, что зашита в вещмешок.
Война дышала огненным комочком,
Срывая с петель выжженный стожок.

Мы вязли в марше, как в густой трясине,
Сгребая ложкой неба синеву.
И горизонт, ощерившись щетиной,
Вдруг разрывался криком «Не живу!».
Я видел, как берёза наклонилась
И корнем вырвала убитого из рук,
Как санитарка в память превратилась,
Когда накрыл её чугунный звук.

Атака шла — сплошной стеной горбатой,
Где каждый камень становился в строй.
И кто-то падал, сжав гранату свято,
Как будто обнимал весь шар земной.
Мы не кричали «За страну!» — мы выли,
Захлёбываясь гарью и свинцом,
Мы в этот миг одною раной были,
Одним перекореженным лицом.

И я погиб. Не в пламени парадном —
Удар пришёлся в спину, как толчок.
Мир покачнулся и угас громадно,
Свернувшись в перебитый позвонок.
Но перед тем, как стихло надо мною,
Я вдруг увидел: в мареве густом
Солдат убитый говорил со мною…
И это был я сам — с другим лицом.

В глуши, где сосны трут спиной луну,
Где филин стонет, а не слАвит прану,
Стоит избушка, с вязью по бревну,
На курьих ножках, ладных, без изьяну.

Внутри — Яга. Не та, что в детских снах
Летает в ступе, стрАшна и космата,
А бабка с болью в старческих глазах,
Чья жизнь тоской и горечью распята.

Сидит, гадает в старом шушуне,
Подкинув в печь березовых полешек.
— Всё надоело! — шепчет в тишине.
В лес не зайти без всяческих насмешек...

Ученый кот не ловит уж давно
Мышей, на солнце грея брюхо.
Мурлычет и играет в домино,
Выигрывает не всегда старуха.

Вчера Иван-дурак здесь припозднился,
А может быть заехал не туда.
Мечом махал, опять в Ягу влюбился,
Мол, полюби, Ягуся, навсегда!

Позавчера Кащей явился с златом,
Сулил полцарства и хрустальный гроб.
Сказала: «Нет союза с супостатом!»
Он, глянул так, что охватил озноб!

Вся нечисть развратилась. Стыд и срам!
Анчутки не заводят в лес людей,
Болотник фитнесом занялся по утрам,
Решил ухлёстывать за Мавкой у камней.

А ей летать? А ей кого пугать?
Кому грозить костлявою ногой?
Сидит, как сыч, и разгоняет гать,
А на душе скребёт котяра, злой!

И вдруг — звонок. Не телефон, старинный,
Сорока притащила на хвосте...
— Яга, привет! — глас Водяной былинный.
— Спускайся к нам! Мы к озеру, в версте!

Шашлык готовим! Леший - пчеловод,
Медку стоялого нам притащил, сопя,
Русалки водят новый хоровод!
Явись, подруга! Скучно без тебя!

И тут Яга, отбросив ворох бед,
Пригладила седые патлы, ну...
— Кот, стереги избу. Меня уж нет.
Я — на шашлык! В отрыв! В волну!

Надела лучший свой платок в горох,
Натёрла туфли-лапти кирпичом.
Быть одинокой — это просто - ох,
А счастье - чтоб всё было нипочём.

Летела в ступе, тихо, не спеша,
Над лесом, где закат уж приутих.
И ноет, ноет старая душа...
Да только веселей, чем у других...

У всяких бед одно начало,
Не то чтоб мир был слишком мал,
Сидела женщина, скучала,
И просто дождь в окно стучал.

В руке не чашка — тишина,
В глазах — не свет, а пыль томленья.
Она не чья-то там вина,
Она — само стихотворенье

О том, как время — наугад,
Как стрелки движутся по кругу,
И как рождается разлад
Из ничего, назло досугу.

Сначала вздох. Потом звонок
Не в ту вселенную. Случайно.
И вот уже летит клубок,
Храня вселенской драмы тайну.

Троянский конь, потоп, война,
Развод, пропажа документов,
Финансы падают до дна
И крах серьёзных аргументов...

Потом историк-моралист
Впихнёт в скрижали суть момента,
Но будет чист, как белый лист,
Её зевок — интелегента.

Так и запомни, царь и жнец,
Мудрец, уставший от теорий:
Всему начало не венец,
А профиль женщины в миноре.

И если тихо, и дела
Не ждут — беги, спасай основы!
Пошли ей лестницу, орла,
Дракона, принца — или слово.

Всё что угодно, только в такт,
Пока в груди играет сага,
Иначе мир пойдет в распад
От одного лишь взгляда мага.

Сидела женщина... И пусть
Века пройдут в горниле этом.
У бед всех — сладостная грусть
И та, что стала их ответом.

Он — первый снег, летящий в тишине,
Колючий страх в неведомом молчанье.
Она — апрель, танцующий в окне,
Чей смех ручьём срывается журчаньем.

Он инеем ласкает провода,
Ложится шалью на озябший куст.
Она спешит растапливать года,
Весну считает лучшим из искусств.

Их разделяет стрелка на часах,
Зияет пропасть в календарной дате.
Он хочет к ней в заснеженных мечтах,
Обнять её, в её цветочном платье.

Она мечтает, глядя в облака,
На миг вдохнуть морозной, белой пыли,
Сдержать тепло, замедлиться слегка,
Чтоб хлопья на ресницах не уплыли.

Но мир жесток: сойдясь на полпути,
Снег станет влагой — мокрым поцелуем.
Апрель не сможет холода спасти,
И в луже небо их перерисует.

И всё же он летит. Она цветёт.
Пусть встреча — дождь, пусть всё противоречит.
Им наплевать на то, что время лжёт,
Они стараются, надеются на встречи....

Он — первый снег. Она — его апрель.
И Бог с ним, с тем, что скажут гром и стужи.
В короткий миг, земная акварель,
Напишет дождь, когда метель завьюжит.